Неточные совпадения
Он видел, что сложные условия
жизни, в которых он находился, не допускали возможности тех грубых доказательств, которых требовал закон для уличения преступности жены; видел то, что известная утонченность этой
жизни не допускала и применения этих доказательств, если б они и были, что применение этих доказательств уронило бы его в
общественном мнении более, чем ее.
Этот милый Свияжский, держащий при себе мысли только для
общественного употребления и, очевидно, имеющий другие какие-то, тайные для Левина основы
жизни и вместе с тем он с толпой, имя которой легион, руководящий
общественным мнением чуждыми ему мыслями; этот озлобленный помещик, совершенно правый в своих рассуждениях, вымученных
жизнью, но неправый своим озлоблением к целому классу и самому лучшему классу России; собственное недовольство своею деятельностью и смутная надежда найти поправку всему этому — всё это сливалось в чувство внутренней тревоги и ожидание близкого разрешения.
— Оценки всех явлений
жизни исходят от интеллигенции, и высокая оценка ее собственной роли, ее
общественных заслуг принадлежит ей же. Но мы, интеллигенты, знаем, что человек стесняется плохо говорить о самом себе.
— Это — верно, — сказал он ей. — Собственно, эти суматошные люди, не зная, куда себя девать, и создают так называемое
общественное оживление в стенах интеллигентских квартир, в пределах Москвы, а за пределами ее тихо идет нормальная, трудовая
жизнь простых людей…
— «Внутренняя
жизнь личности есть единственно творческая сила человеческого бытия, и она, а не самодовлеющие начала политического порядка является единственно прочным базисом для всякого
общественного строительства».
В них успело развиться и закоренеть индивидуальное и семейное начало и не дозрело до
жизни общественной и государственной или если и созрело когда-нибудь, то, может быть, затерялось в безграничном размножении народной массы, делающем невозможною — ни государственную, ни какую другую централизацию.
Все бы это было очень хорошо, то есть эта практичность, но, к сожалению, тут есть своя неприятная сторона: не только
общественная деятельность, но и вся
жизнь всех и каждого сложилась и действует очень практически, как машина.
Казалось, что ежели человека, ради сравнения с сверстниками, лишают
жизни, то хотя лично для него, быть может, особливого благополучия от сего не произойдет, но для сохранения
общественной гармонии это полезно и даже необходимо.
Но когда-нибудь надо же и нам начать нашу
жизнь трезво и вдумчиво, надо же и нам бросить взгляд на себя как на общество, надо же и нам хоть что-нибудь в нашем
общественном деле осмыслить или только хоть начать осмысление наше.
Русский интеллигентский максимализм, революционизм, радикализм есть особого рода моралистический аскетизм в отношении к государственной,
общественной и вообще исторической
жизни.
Государственное овладение необъятными русскими пространствами сопровождалось страшной централизацией, подчинением всей
жизни государственному интересу и подавлением свободных личных и
общественных сил.
Так бывает и в
жизни религиозной, где слишком многие питаются чужим опытом и живут чисто словесной догматикой, и в
жизни общественной, где заученные партийные лозунги, формулы и слова повторяются без всякого самостоятельного акта воли и мысли.
Исторический строй русской государственности централизовал государственно-общественную
жизнь, отравил бюрократизмом и задавил провинциальную
общественную и культурную
жизнь.
Люди культурных и интеллигентных центров слишком часто думают, что центр тяжести духовной и
общественной народной
жизни — в простонародье, где-то далеко в глубине России.
Русь совсем не свята и не почитает для себя обязательно сделаться святой и осуществить идеал святости, она — свята лишь в том смысле, что бесконечно почитает святых и святость, только в святости видит высшее состояние
жизни, в то время как на Западе видят высшее состояние также и в достижениях познания или
общественной справедливости, в торжестве культуры, в творческой гениальности.
У нас почти нет того среднего и крепкого
общественного слоя, который повсюду организует народную
жизнь.
Но декларация прав человека и гражданина на практике, в демократических революциях, в массовых
общественных движениях очень мало проводилась в
жизнь и вытеснялась утилитарно-общественными интересами.
Социальный утопизм всегда коренится в этой изоляции общественности от космической
жизни и от тех космических сил, которые иррациональны в отношении к
общественному разуму.
На этой почве вырабатывалась мораль притязаний, обращенных к
общественной среде, мораль ожиданий, что всякое богатство
жизни придет извне.
Этот дух, совсем не противоположный правде демократических программ, прежде всего требует личного и
общественного перевоспитания, внутренней работы воли и сознания, он ставит судьбу общественности в зависимость от внутренней
жизни человеческой личности, нации, человечества, космоса.
Зло и неправда нашей
общественной и государственной
жизни делали нашу мысль элементарной и упрощенной.
И как военные живут всегда в атмосфере
общественного мнения, которое не только скрывает от них преступность совершаемых ими поступков, но представляет эти поступки подвигами, — так точно и для политических существовала такая же, всегда сопутствующая им атмосфера
общественного мнения их кружка, вследствие которой совершаемые ими, при опасности потери свободы,
жизни и всего, что дорого человеку, жестокие поступки представлялись им также не только не дурными, но доблестными поступками.
Глаза, как у лунатика, широко открыты, не мигнут; они глядят куда-то и видят живую Софью, как она одна дома мечтает о нем, погруженная в задумчивость, не замечает, где сидит, или идет без цели по комнате, останавливается, будто внезапно пораженная каким-то новым лучом мысли, подходит к окну, открывает портьеру и погружает любопытный взгляд в улицу, в живой поток голов и лиц, зорко следит за
общественным круговоротом, не дичится этого шума, не гнушается грубой толпы, как будто и она стала ее частью, будто понимает, куда так торопливо бежит какой-то господин, с боязнью опоздать; она уже, кажется, знает, что это чиновник, продающий за триста — четыреста рублей в год две трети
жизни, кровь, мозг, нервы.
— Вся программа, и
общественной и единичной
жизни, у нас позади: все образцы даны нам.
— Книги! Разве это
жизнь? Старые книги сделали свое дело; люди рвутся вперед, ищут улучшить себя, очистить понятия, прогнать туман, условиться поопределительнее в
общественных вопросах, в правах, в нравах: наконец привести в порядок и
общественное хозяйство… А он глядит в книгу, а не в
жизнь!
Они — не жертвы
общественного темперамента, как те несчастные создания, которые, за кусок хлеба, за одежду, за обувь и кров, служат животному голоду. Нет: там жрицы сильных, хотя искусственных страстей, тонкие актрисы, играют в любовь и
жизнь, как игрок в карты.
Так они и сделали. Впрочем, и Райский пробыл в Англии всего две недели — и не успел даже ахнуть от изумления — подавленный грандиозным оборотом
общественного механизма
жизни — и поспешил в веселый Париж. Он видел по утрам Лувр, а вечером мышиную беготню, веселые визги, вечную оргию, хмель крутящейся вихрем
жизни, и унес оттуда только чад этой оргии, не давшей уложиться поглубже наскоро захваченным из этого омута мыслям, наблюдениям и впечатлениям.
— Потому, что для нашего читателя интереснее та сторона
жизни, которая даже во времена существования клубов была покрыта тайной, скрывавшей те истинные источники средств, на которые строилась «
общественная деятельность» этих клубов.
Человечество долгие века жило непосредственной социально-органической
жизнью, причем все
общественные формации, даже и самые тяжелые, освящались силою давности и утверждались религиозной санкцией: касты, рабство, крепостничество рассматривались как непреложные и почти богоустановленные устои
жизни, благодаря чему они утрачивали часть своей ядовитости и тяготы.
Поэтому искание организованной общественности есть всегдашняя забота и труд для всего человечества, причем оно делается тем напряженнее, чем сложнее становится само разрастающееся
общественное тело человечества, чем ощутительнее социализируется
жизнь.
Что же коснулось этих людей, чье дыхание пересоздало их? Ни мысли, ни заботы о своем
общественном положении, о своей личной выгоде, об обеспечении; вся
жизнь, все усилия устремлены к общему без всяких личных выгод; одни забывают свое богатство, другие — свою бедность и идут, не останавливаясь, к разрешению теоретических вопросов. Интерес истины, интерес науки, интерес искусства, humanitas [гуманизм (лат.).] — поглощает все.
Жены сосланных в каторжную работу лишались всех гражданских прав, бросали богатство,
общественное положение и ехали на целую
жизнь неволи в страшный климат Восточной Сибири, под еще страшнейший гнет тамошней полиции. Сестры, не имевшие права ехать, удалялись от двора, многие оставили Россию; почти все хранили в душе живое чувство любви к страдальцам; но его не было у мужчин, страх выел его в их сердце, никто не смел заикнуться о несчастных.
У меня всю
жизнь было абсолютное презрение к так называемому «
общественному мнению», каково бы оно ни было, и я никогда с ним не считался.
Первая книга «Субъективизм и индивидуализм в
общественной философии» с большим предисловием П. Струве, который тоже совершенно повернул к идеализму и спиритуализму, отражала мое миросозерцание того времени, но недостаточно выражала более интимные стороны моего отношения к
жизни.
В моей юношеской и столь несовершенной книге «Субъективизм и индивидуализм в
общественной философии» мне все-таки удалось поставить проблему, которая меня беспокоила всю
жизнь и которую я потом выразил в более совершенной форме.
Всю мою
жизнь я чувствовал, что свойственные мне дары ослабляются при всех
общественных комбинациях с людьми, при всяком вмешательстве в политику.
Но я всю мою
жизнь ставил в ничто и презирал всякое
общественное мнение, и борьба против него не предполагала с моей стороны никакого усилия.
Но в моей
жизни наступил момент, когда я вышел из уединения и вступил в мир
общественный, революционный.
Толстовское учение есть форма квиетизма, перенесенного на
общественную и историческую
жизнь.
Ни мысли, ни заботы о своем
общественном положении, о своей личной выгоде, об обеспечении; вся
жизнь, все усилия устремлены к общему без всяких личных выгод; одни забывают свое богатство, другие свою бедность — идут, не останавливаясь, к разрешению теоретических вопросов.
Никто, за исключением отдельных святых или чудаков, даже не пробует строить свою
жизнь на евангельских началах, и все практически уверены, что это привело бы к гибели
жизни, и личной, и
общественной, хотя это не мешает им теоретически признавать абсолютное значение за евангельскими началами, но значение внежизненное по своей абсолютности.
Нет почти никакой разницы в практической
жизни, личной и
общественной, между человеком, верующим в Бога и не верующим в Бога.
Он, во всяком случае, всегда стремился к осуществлению христианской правды не только в
жизни личной, но и в
жизни общественной и резко восставал против дуализма, который признавал евангельскую мораль для личности, для общества же допускал мораль звереподобную.
Деятельность Зауральского коммерческого банка отзывалась не только на экономической стороне
жизни Заполья, а давала тон всему
общественному строю.
Неправильность и шаткость устоев, на которых зиждется
общественный строй, — вот где кроется источник этой обязательности, и потому она не может миновать ни одного
общественного слоя, ни одного возраста человеческой
жизни.
Жизнь того времени представляла собой запертую храмину, ключ от которой был отдан в бесконтрольное заведывание табели о рангах, и последняя настолько ревниво оберегала ее от сторонних вторжений, что самое понятие о «реальном» как бы исчезло из
общественного сознания.
Отец их, Захар Капитоныч Урванцов, один из беднейших помещиков нашего края, принадлежал, подобно Перхунову, к числу «проказников», которыми, за отсутствием умственных и
общественных интересов, так торовата была тогдашняя беспросветная
жизнь.
И вместе с тем она — эта истинная жертва
общественного темперамента — в обиходной
жизни очень добродушна, уступчива, совершенная бессребреница и очень стыдится своей чрезмерной страстности.
Это замечается также в монастырях, банках, департаментах, полках, учебных заведениях и других
общественных учреждениях, где, подолгу не изменяясь, чуть не десятками лет,
жизнь течет ровно, подобно болотистой речке, и вдруг, после какого-нибудь совсем не значительного случая, начинаются переводы, перемещения, исключения из службы, проигрыши, болезни.
И так без конца, день за днем, месяцы и годы, живут они в своих публичных гаремах странной, неправдоподобной
жизнью, выброшенные обществом, проклятые семьей, жертвы
общественного темперамента, клоаки для избытка городского сладострастия, оберегательницы семейной чести четыреста глупых, ленивых, истеричных, бесплодных женщин.